в квартире нет, какой он чудный, какой он хороший и какой он ласковый. Котенок, прозванный за большие уши Локатором, урчал на моих руках и терся мордочкой о щеку.
Е. проделывала это каждое утро, и, в конце концов, я сдался и запаковал перед отъездом радостное животное в кожаную дорожную сумку в качестве подарка жене.
Турнир поэтов
Первый турнир поэтов прошел в 1918 году в Санкт-Петербурге, и победил в нем Игорь Северянин, а второй — в семидесятые годы в Таллине, и победила в нем некая Л. Д., хотя М. Г., будучи лишь в призерах, говорил всем, что победил он.
Хорошо помню, как мы стояли с М. Г. на пороге коктебельского кафе «Богема», я курил «Winston», а он — трубку с пахучим голландским табаком и рассказывал мне о Д. С., бывшем председателем жюри в Таллине; его, растрогавшегося, ученики и поклонники увели под руки после первого отделения в спокойное место.
На турнирах поэтов стихотворцы обычно читают в три круга свои стихи на заданную тему, а слушатели выставляют оценки по пятибалльной системе, которые потом и суммируются. Отдельно подсчитывается мнение профессионального жюри, в которое входят маститые критики и мэтры, а для выявления дипломанта складываются баллы зрителей и профессионалов.
Всякому понятливому человеку ясно, что корень любой победы кроется не только в выставленных оценках и их подсчете, но и в правильно созданном резонансе.
Например, вы приводите своих друзей, которые ставят только вам максимум, а всем остальным — минимум, и вот вы уже на Олимпе, так как другие выставляли оценки по совести. Мэтры жмут вам руку, музы надевают лавровый венок, а редакторы журналов венчают свои страницы вашими виршами.
Мы не можем утверждать, что такого не было в прошлом, иначе как при живых Маяковском, Есенине и Блоке мог победить Северянин, но в Коктебеле все было честно! Ай да Северянин, ай да сукин сын!
Колдун в действии
К колдуну нас везли на «шестерке», из окон которой валил дым. Все разом пытались навсегда накуриться перед сеансом отлучения от никотина. Колдун вызывал каждого по очереди, и почти никто ничего целый час не помнил, но все утверждали, что, когда приходили в сознание, по всему телу находили маленькие синячки и царапинки, будто кто-то избивал их со знанием дела и резал, не оставляя следов.
Мне, видимо, помогло, и я сразу спросил кудесника, как избавить Коляна от Лильки. Лилька — это шестнадцатилетнее динамо, сосущее бабло и жрачку из карманов нашего общажного соседа. Бедняга вечно требовал ласки, а Лилька лишь свистнет, чего-нибудь добудет, а ночью: «Я еще не готова». Мы все только завистливо наблюдали, как мимо нас на женскую половину уходят баулы западенской[7] еды.
Колдун исповедь сочувственно выслушал и сказал, что для верной отвады такого западла необходимо добыть четыре волоска из подмышки женщины, на что по приезде в Москву мы подписали лучшего друга Николая — Соломона Евдулгедовича Гаспаряна. Гаспарян вошел к Лильке ночью и вышел наутро мужем, а Николай с ним стрелялся, как Волошин с Гумилевым: поднял «АКМ»[8], но выстрелил мимо.
Лилька вернулась к Николаю через десять лет с двумя детьми, а я подумал, что ни волоски, ни колдун больше не понадобятся.
Раздолбай
Женя был раздолбаем, и об этом знал весь Коктебель. Он ходил по домам и занимал деньги, а потом проигрывал их в игральных автоматах и спускал в кабаках. Отец же его следовал по заимодавцам и говорил: «Что же вы делаете, идиоты, кому даете? Он же ни одной копейки в дом не принес». Когда скопилась сумма в тысячу гривен, то выплачивать пришлось родным, и тетя Нина сидела и плакала над трехмесячной пенсией и не хотела даже видеть Женю.
Он мялся в стороне и пытался доказать всем, что на что-то еще годен, но на побережье уже все знали, и поэтому на работу не брали, потому что он даже летом и осенью не работал, а жил разухабисто. Пару раз сорвался в самое жаркое время, когда наплыв туристов и только успевай ловить и продавать на пляжах черноморскую креветку.
Однажды раздолбай силой забрал деньги у матери и исчез из Коктебеля навсегда. И хотя на всякий случай объявили розыск, участковый Антипенко сказал: «Зачем его искать? Раздолбай с возу — Коктебелю легче».
Похороните меня рядом с Волошиным
Максимилиан Волошин умер в 1932 году, и его, как он и хотел, похоронили на вершине холма Кучук-Енишар, откуда открывается великолепный вид на окрестности Коктебеля.
Если забираться на холм, где похоронены писатели и поэты, то долго идешь и думаешь, когда же наконец доберешься, а потом подходишь, запыхавшийся, смотришь на могильную плиту в лучах заката и думаешь: до чего же хорошо!
Когда мы так стояли плечом к плечу с К. и смотрели на окрестности, он поглядел на меня пронзительно и сказал: «Хочу быть похороненным рядом с Волошиным», — и как-то даже вздрогнул.
Хотя если честно, я его понимаю. Чего еще надо поэту? Ветер, море, солнце и вечность.
Губанов
Последним перед отъездом коктебельским вечером к нам пришел московский бармен Сема и принес бутылку местного алиготе. Мы сидели с Н. и Е. и смотрели на закат, а Сема рассказывал про цены на колбасу и сало на рынке «Крымский кооператор». Когда Сема ушел, мы пошли прощаться с соседями, а Н. зачитал им «Полину» Губанова. Соседи возмутились и сказали, что ранний Губанов — это полное фуфло, а вот поздний Губанов — это сила, и привели пару цитат, на что мы с Н. затопали ногами и тоже продекламировали по памяти пару-тройку строк. Так мы и цитировали друг другу часов пять, а утром оказалось, что у Н. разбиты очки, а у меня побаливает плечо.
Е. вывинтила мне ухо, думая, что это я, как обычно, во всем виноват, но Н. утверждал, что все дело было не так. Сидя на верхней полке в купе, он возносил руки вверх, громогласно твердил о моей чистоте и близоруко подносил железнодорожные билеты к самому носу.
В поезде
Когда на станции Владиславовка мы сели в поезд «Керчь — Москва», Н. на мобильный телефон позвонила Лиля Федоровна Ж. Она хотела приобрести пятьсот журналов «Современная поэзия» за бюджетные деньги для региональных библиотек.
Услышав это, Н. зарычал, как медведь, и бросился мне на шею, а Е. порылась
